"Армянство и Империя"

Армянство и Империя. Введение

В круглом столе вместе с главным редактором журнала участвуют известный ученый-этнопсихолог из Санкт-Петербурга Светлана Лурье, Александр Григорян (МГУ), Рачья Арутюнян (Арцахский университет). Обозначил свою позицию также руководитель научно-образовательного фонда "Нораванк" Гагик Арутюнян, которому не удалось принять полноценное участие в работе. Обширность темы не позволяет охватить ее в рамках журнала. Наш Круглый стол — только введение.

К. Агекян: Для начала попросил бы участников Круглого стола прокомментировать две цитаты: "Да разве вы что-нибудь смыслите в армянине? Какое странное существо. Видимость, но не он сам. А что же он сам, его характер? Напрасный труд. Ищешь его суть, находишь, но сразу видишь, что и это видимость. У него беспокойное лицо, его трудно рисовать. Вы видели его жилище? Ведь это кротовая нора, но обойди его страну: какие дивные монастыри, мощные крепости, узорчатые хачкары. Разве поверишь, что все это воздвиг он? Слушаешь его разговор, половина слов — хула на церковь и Бога, всю страну застроил храмами, но раз в год не зайдет помолиться, жизнь проживет без молитвы. Веру свою никогда не проповедовал другим, и разве поверишь, что его история есть история величайших религиозных войн, что устами Нарекаци это немолящееся племя вознесло величайшие молитвы к Господу… Он возмущает порядок, не признает власть ни в обществе, ни в государстве, ни в идеологии. Разобщенный, независимый, мятежный народ. Мне кажется, что в глубине армянского сердца очень глубоко запрятана обида. Это обида орла, низвергнутого с вершин. Трепещет, рушится в камни и грязь, ломает крылья. Подносят ему еду, отворачивается, отказывается, не любит ни рабства, ни счастья, предпочитает страдание и свободу. Меланхоличен, замкнут, обособлен, сам по себе не растворяется" (Дереник Демирчян). "Для гражданина Армении самая большая утрата — это утрата статуса человека империи. Утрата защиты империи в лучшем смысле этого слова, как и утрата смысла империи, носителем которого всегда была Россия. Имперского человека мы потеряли. Великого человека, возвышенного человека, утвердившегося человека. Можете называть этого человека дитем царя, дитем Москвы или же дитем империи. И я осмелюсь утверждать, что армяне, начиная с 70-х годов прошлого века и по наши дни, были более возвышенными, более могущественными и, хотя это может показаться парадоксальным, более свободными армянами, чем те, которые освободили нас сегодня от имперского ига" (Грант Матевосян). Р. Арзуманян: Если смотреть на цитату Демирчяна с высоты прожитых и пережитых Армянством событий последних десятилетий, они, на мой взгляд, однозначно показывают несостоятельность его взгляда на Армянство. В свое время он соответствовал армянским реалиям, истине, но это была истина, лежащая на поверхности, не затрагивающая глубинные слои народной жизни. По прочтении Демирчяна складывается впечатление об Армянстве, как о легкой зыби на поверхности океана, переменчивом горном ветерке. А как же тысячелетняя культура? Ветерок или рябь на поверхности океана жизни не обладают необходимой энергетикой для рождения Нарекаци. На самом деле противоречивым, легким, переменчивым, зыбким было поколение советских армянских интеллигентов, писателей, но никак не сам народ — иначе невозможно объяснить прошедшие тысячелетия и последние десятилетия армянской истории. У раздираемого внутренними конфликтами человека появляется неистребимое желание, наваждение трактовать победы армянского духа, армянского оружия как случайность, отказаться от них, переписать историю, приведя ее в соответствие со своим, не побоюсь этого слова, больным внутренним миром. Налицо попытки преодолеть свою болезненную разорванность через "обобщение" болезни на все Армянство. Вероятно, предикат "армянская болезнь", как наркотик для тяжелобольного, временно подавляет боль. Комментировать Гранта Матевосяна, честно говоря, не хочется. Он слишком узок и в данной цитате выглядит просто некомпетентным человеком. Или же надо уточнить терминологию и понятия. Кого он понимает под гражданином Армении? Почему "всегда была Россия", — а где та же Османская, Византийская и прочие империи? Непонятно какой временной масштаб использует автор. Как можно оценивать народ с тысячелетней историей по каким-то двум векам, — нелогично, если не сказать жестче. Что значит "более возвышенного, могущественного человека"? Возвышенного по отношению к чему, кому, могущественного для кого, чего? Я вижу множество прилагательных, предикатов, но не вижу того полюса, относительно которого Грант Матевосян выстраивает свои отношения, он его не называет. Если позволить себе "интерполировать" его взгляды, то в качестве полюса выступает Империя и речь идет об имперском человеке армянского происхождения. Но причем тут тогда Армения? Что он называет Арменией? И так во всем…

Империя расходует энергию на имперское строительство, освоение земель и живущих на них народов. Ей важно выхолостить все национальное, особенно в местных элитах разного рода, переключить их на себя, на решение своих задач.

Боль, большая боль талантливого писателя, у которого в один миг выбили из-под ног мировоззренческую базу. Но, как и в случае с Демирчяном, это проблемы личностей, а не народа. Все взаимосвязано, — за отказ от глубины, искусственное и неправомерное сужение исторического масштаба, горизонта приходится платить разрывами и противоречиями в сознании. К. Агекян: Характерно, что оба наших писателя в данных цитатах атомизируют Армянство, говорят прежде всего об армянине. Демирчян изображает его каким-то анархо-индивидуалистом, временами способным на вспышки культурной деятельности. Матевосян в приведенной цитате, конечно, эмоционален и сознательно доводит мысль до крайности. У него есть самые разные, противоречащие друг другу высказывания по теме. Здесь он объявляет армянина вообще лишенным ценности и смысла существования вне имперского контекста. Сходятся они с Демирчяном в одном — оба не видят устойчивых структур, институтов, идеологий в атомизированной армянской среде. Один считает, что Армянство при этом не готово встраиваться в чужие, спущенные "сверху", структуры. Другой считает, что готово, и только выигрывает при этом. Оба взгляда имеют определенную традицию в Армянстве — именно об этом интересно было бы поговорить. Ал. Григорян: В целом Демирчян гораздо ближе к истине. Если рассматривать историю Армянства во всей полноте, одна из самых характерных ее особенностей с незапамятных времен — настойчивое утверждение ценности своего независимого, самостоятельного развития. Поражение в политической сфере вело к усилению сопротивления, укрепляло тенденции автономного развития в культуре и, в особенности, в религии. Об этом, кроме армянских историков (вспомним знаменитые слова Хайка перед битвой с Белом у Мовсеса Хоренаци) свидетельствовали и иноземцы. Как утверждает, например, древнегреческий историк Ксенофонт, на вопрос Кира, почему он восстал против Мидии, армянский царь Ерванд ответил: "Я стремился к свободе, потому, что предпочитаю и сам жить свободным и детям своим оставить свободу!". Почти все народы, в том числе и могущественные когда-то персы, на долгие годы признали свое подчиненное положение в Арабском халифате, более того, приняли ислам. Объективно у армян было гораздо меньше возможностей сопротивляться, поднимать восстания против арабского владычества, однако именно армяне были самым непокорным для халифата этносом. Отсюда во многом и стремление халифов обезглавить армянский народ, уничтожив наиболее видных нахараров. В ту эпоху многие армяне не были согласны на подчиненное положение и в другой империи — Византийской. Они использовали противоборство между двумя империями для достижения независимости — вспомним деятельность Теодороса Рштуни, и, разумеется, основателей династии Багратидов. В крайне неблагоприятных внешних условиях стремление наиболее радикально настроенных нахараров к независимости не могло не привести к расколу в армянском обществе. Одни "умеренные" патриоты были согласны регулярно платить дань и участвовать в войнах на стороне арабов, получая взамен относительную свободу во внутренних делах и религиозную терпимость халифата. Другие — хотя еще вопрос, можно ли их называть патриотами — покупали относительную самостоятельность и защиту от арабов, прочно встраиваясь в Византийскую империю посредством принятия халкидонитского (православного) исповедания. (Род Пахлавуни, сумевший сохранить на службе империи свою конфессиональную независимость, был исключением из правила). При этом ни одна из двух империй не могла быть уверена, что настроение той или иной части армян не изменится на противоположное. Армянской пассионарности в то время еще хватало, чтобы лелеять мечту о независимости и пытаться ее реализовать, почуяв ослабление имперской хватки. Вот и получается: "Он возмущает порядок, не признает власть ни в обществе, ни в государстве, ни в идеологии. Разобщенный, независимый, мятежный народ…" Конечно, это слова писателя, поэта (вспомним его стихотворения в прозе), а не аналитика. С отдельными моментами можно спорить, но какую-то, и немалую часть истины он ухватил. Хочется еще отметить, что нереализованное стремление к независимости имело двоякие последствия. Во-первых, армянское общество постепенно становилось более атомизированным, армянин замыкался в семье, которая стала оплотом его самобытности и самостоятельности. Во-вторых, давящий комплекс зависимости вел к стремлению возвыситься в рамках и за счет империи. Поэтому многие армяне становились проводниками имперской политики по отношению к другим народам и в этом смысле делались, говоря словами Гранта Матевосяна, "более возвышенными, более могущественными… более свободными армянами". Цена возвышенности, могущества и свободы (хотя, может ли быть свободным подданный империи?) состояла, в конечном счете, в "добровольно-принудительном" отказе от идеи независимого национального существования, не говоря уже о том, что в течение двух-трех поколений многие из этих "возвышенных" людей переставали ощущать себя армянами. Безусловно, для таких армян "самая большая утрата — это утрата статуса человека империи", поскольку ценность независимого национального бытия для них давно перестала быть ценностью. После "утраты защиты и смысла империи", почва закачалась у них под ногами. Однако события нашей новейшей истории показали, что, кроме "детей империи" среди армян достаточно много людей, для которых ценность самостоятельного существования остается одной из высших ценностей. Они способны вне империи созидать свое национальное бытие в политической и культурно-духовной сферах. И слава Богу! Комментировать слова Демирчяна по отношению к религиозности армян непросто. Наши предки строили церкви прежде всего для того, чтобы хоть в области духа отстоять свою независимость, самостоятельность. Как писал Костан Зарьян, после смерчей тамерланов, армянин видел камни разрушенных храмов и исступленно принимался строить новые, восстанавливая и продолжая свою собственную, самостоятельную духовную традицию. На молитвы не оставалось сил и времени, но разве сами эти храмы не есть свидетельство глубочайшей религиозности тех, кто их построил? И, конечно, Демирчян неправ в том, что армяне веру свою никогда не проповедовали другим, но это уже отдельная тема. К. Агекян: "Настойчивое утверждение ценности своего независимого, самостоятельного развития" — это и есть одно из определений народа. Это как воля плыть у человека, оказавшегося в воде. В противном случае народа просто нет. Он может вынырнуть ненадолго и снова, на сей раз окончательно, пропасть в водах истории. А. Григорян: Не могу не согласиться с таким определением народа. Правда, здесь необходимо сделать важное уточнение. Далеко не все народы пытались и пытаются сейчас реализовывать на практике эту ценность, особенно в неблагоприятных условиях, когда есть риск потерять и то жалкое подобие самостоятельности, которое имеется. С другой стороны, благоприятные условия могут так никогда и не наступить. К. Агекян: Случаются энергетические спады "на дистанции", когда подхватывает течение и возникает потребность сэкономить силы, временно перестать выкладываться. Возможно, в народе изначально заложена определенная программа, как набор генов в человеке. В этой программе известна "длина дистанции". Бывают дистанции спринтерские, бывают стайерские — последние предполагают отрезки времени, когда активность в народе резко спадает. В этом случае подключение к империи есть просто подключение к чужой энергии — надежда на подпитку, как правило, иллюзорная. Энергия в таких случаях не безлика, как в розетке, и поэтому опасна. Империя расходует энергию на имперское строительство, освоение земель и живущих на них народов. Ей важно выхолостить все национальное, особенно в местных элитах разного рода, переключить их на себя, на решение своих задач. Очень скоро направление энергообмена меняется, Империя начинает забирать созидательную энергию народа. С. Лурье: Армяне — сложный народ. Поэтому к ним приложимы самые разные высказывания, даже самые противоречивые. Я изучала отзывы путешественников XIX века об армянах — от самого позитива до самого негатива. Но в каждом случае понятно, откуда такое мнение могло возникнуть. Обе приведенные цитаты отражают какой-то срез реальности. Высказывание Демирчяна как раз и отражает эту противоречивость. Что касается тяги армян к империям, мне кажется это безусловным. Но тут нужно отказаться от излишне политизированного подхода. В основе армянской имперскости лежит тяга к большим масштабам. Современная Армения слишком мала, чтобы она могла удовлетворить армян. Мне кажется, что заниматься государственной деятельностью в таких мини-масштабах армянам просто неинтересно. Последнее, правда, относится только к ереванским армянам. У карабахцев наоборот. Там масштаб еще меньше, но они просто тешутся от возможности строить свое. У ереванцев же просто боязнь замкнутого пространства. А почему именно Россия оказывается воплощением империи в идеале, так это потому, что армяне были в ней своими, чувствовали себя в ней хозяевами и удовлетворяли в какой-то степени свое стремление к самореализации в качестве имперского народа.

А. Григорян: "Боязнь замкнутого пространства" вряд ли является подходящим объяснением. Этот тезис совершенно не учитывает такой параметр армянской жизни, как ее протяженность в глубину. Такая глубина характерна, например, для "замкнутого пространства" шедевров средневековой армянской архитектуры. Другой напрашивающейся аналогией является скупость изобразительных средств и бесконечное многообразие созданных с их помощью хачкаров. К. Агекян: Чтобы подтвердить точку зрения уважаемой Светланы Владимировны о тяге армян к большим масштабам позволю себе привести пример из книги воспоминаний Левона Сюрмеляна в советское время переведенной на русский язык. Во время войны Первой Армянской республики с турками автор юношей-беженцем попадает в кабинет начальника штаба армянской армии, бывшего царского офицера, и видит его сосредоточенным над картой военных действий на фронте. Только это не армяно-турецкий фронт, на котором в ближайшие недели решится вопрос быть или не быть армянскому народу, решится судьба десятков тысяч женщин и детей — вырежут ли их наступающие аскеры? Начальника штаба интересуют другие масштабы: далекий фронт боев между белыми и красными, где решается судьба Империи. Тяга к большим масштабам сомнению не подлежит, только откуда она взялась и у кого? Ведь не все армяне занимаются "государственной деятельностью", кто-то еще "сеет и пашет". Такой же конкретизации требует утверждение о том, что армяне были в России своими. В какой России — дореволюционной, советской? Если речь идет о дореволюционной, то в отношении власти к армянами были совершенно разные периоды. Кто был своим, кто чувствовал себя хозяином в Российской империи и СССР? Лорис-Меликов, Лазарев, Анастас Микоян, Арам Хачатурян или деревенский житель, кое-как говоривший по-русски? В принципе, армяне были "своими", "хозяевами" и в Византийской империи. Если армянское происхождение императора Маврикия представляется сомнительным, оно не подлежит сомнению у других императоров: Льва Армянина, Ираклия, Василия Македонянина, Романа Лакапена, Иоанна Цимисхия. И армян-полководцев, и знати армянского происхождения в Византии было гораздо больше, чем в России. Но что это доказывает? Большинство из этих людей, облеченных властью, — на самом деле крохотная прослойка — просто отделились от своего народа, приняли православие, говорили по-гречески и относились к армянам ровно так же, как императоры из греков. Их ближайшие потомки полностью ассимилировались. Для основной массы армян, живущих на своей земле, они были совершенно чужими, как и "ромеи". А ведь о "ромеях" все армянские историки без исключения отзываются с глубокой неприязнью. В Османской империи армяне тоже (формально говоря) были гораздо более "своими", чем в Российской — если сравнить их долю в экономических и финансовых ресурсах двух стран, сравнить число армянских периодических изданий, вспомнить о Конституции армянского "миллета" (в переводе — "нации"), выработанной Армянским Национальным Советом и утвержденной Портой в 1862 году. Но опять-таки о ком речь, о каких армянах? Об узком привилегированном сословии константинопольских "амира" или о бесправных армянских крестьянах в вилайетах?

В основе армянской имперскости лежиттяга к большим масштабам.

Современная Армения слишком мала,

чтобы она могла удовлетворить армян.

Может быть, под выражениями "свои" и "хозяева" Вы подразумеваете, что армяне в целом, как народ, не подвергались в Российской империи систематической дискриминации, как, к примеру, в Османской? А кто в тогдашней России подвергался ей кроме поляков и евреев? Грузины тем более (как православные) не подвергались. Так и они тоже были хозяевами, плюс белорусы, украинцы, молдаване? Или только русские и армяне? С. Лурье: Российская империя была для армян своей, потому что ее идеалы могли восприниматься армянами как близкие их собственным. Российская империя была православной, как и Византийская, но в последней религиозные различия чувствовались намного больше. Там было острое противостояние, и армяне, принимавшие Православие, фактически переставали быть армянами. В XIX веке в Российской империи армяне не так чувствовали свою инаковость. Да и в целом все христианские народы имели в империи равные права. Теперь, что касается тех, кто пашет, то есть народной массы. Они примерно так же представляют имперскость, только в своих категориях, так же воспринимают ее масштабность. Это у интеллектуалов могут быть между собой противоречия, а народная масса у армян мыслит очень синхронно. Это специфическая черта армян. А. Григорян: Ссылка на "тягу к большим масштабам" является слишком простым ответом. В лучшем случае это лишь "рационализация" линии поведения достаточно большой группы людей армянского (только ли армянского?) общества на различных этапах исторического развития. Задача созидания сильного национального государства не менее масштабна. Вслед за этим можно переходить к решению еще более "масштабных" задач. Армянская империя Тиграна II, несмотря на ее непродолжительное существование, олицетворяет собой принципиальную возможность такого пути реализации имперских амбиций. Другое дело, что встроиться в готовые имперские структуры было значительно легче, чем в процессе противостояния этим мощным структурам созидать свое независимое национальное бытие и претендовать затем на лидерство, по крайней мере, региональное. Р. Арзуманян: Не берусь судить, можно ли называть Великую Армению Тиграна Второго империей. Если это действительно была империя, то возникает достаточно много серьезных вопросов. Уже говорилось о том, что империя есть живой организм. Если мы имеем свидетельства ее смерти, надо определить, какая это была смерть — естественная, вследствие старости или насильственная, когда мы имеем дело с неразвернувшимся, убитым социумом. В любом случае мы сталкиваемся с большим числом вопросов об истоках "армянской империи". Принятая хронология не оставляет места для созревания такой реальности, — она не просматривается, если только не принять точку зрения Мовсеса Хоренаци, когда он пишет о "легендарном" периоде армянских царей. Видимо, легенды в данном случае имеют под собой реальную историческую основу. А. Григорян: Можно ли сказать, что на разных исторических этапах в армянском обществе среди его наиболее пассионарной части преобладали люди, готовые пойти по пути наименьшего сопротивления? И почему это происходило? Ведь многие из них были далеко не робкого десятка. Не согласен, что это была лишь "крохотная прослойка". В византийскую эпоху это были довольно значительные массы людей, которые за свой выбор расплатились практически полной ассимиляцией своих потомков. Причем многие из них (особенно низшие слои в социальной иерархии) долгое время сознавали себя армянами и после принятия халкидонитства. Однако, после падения Византии, они с легкостью принимали ислам и отуречивались, поскольку до этого постепенно утратили национальный иммунитет, позволявший сопротивляться ассимиляторскому давлению. Р. Арзуманян: Относительно цитат участники дискуссии уже указали, что именно является в них неприемлемым. Оба писателя атомизируют Армянство, пытаясь свести его к отдельным личностям, и напрочь не хотят видеть ту черту своего народа, которая видна даже стороннему наблюдателю, а именно тягу к большим масштабам. Такая слепота есть своего рода инфантилизм и боязнь заглянуть глубже в духовный мир своего народа. Противоречивость Армянства действительно имеет место быть, однако, это следствие его сложности и позиции внешнего наблюдателя, когда каждая грань и срез при попытках "препарировать" явление получаются уникальными и имеющими мало общего с предыдущими "срезами". Исследователь сталкивается с явным противоречием, которое невозможно снять, оставаясь в рамках научного, аналитического подхода. Писатель обязан был понять, что такой подход к явлению не дает права обобщать полученные результаты и относиться к Армянству как чему-то эклектическому, несостоявшемуся. Все элементы и противоречивые порывы Армянства объединяются в единое гармоничное целое, которое достаточно трудно, если вообще возможно разглядеть извне. В этом смысле к Армянству могут быть применимы тютчевские слова, обращенные к России. Меня всегда больше интересовали именно данные "подобия" и параллели в судьбах Армянства и России, нежели взаимодействие в рамках имперской парадигмы. Меня не покидает ощущение, что в данном случае мы имеем дело с гораздо более глубокими процессами, взаимодействиями, нежели принято считать. Однако это отдельная тема.

Империя берет высокую идею и начинает осуществлять ее средствами принуждения и насилия. Идея быстро выхолащивается, зато насилия, обслуживающего имперские притязания, становится все больше.

Другой вопрос, на который я пока что не смог найти ответа, — насколько сознательным был отказ Армянства от национально-политического проекта в пользу проектов религиозного и культурного, когда стремление к большим масштабам, большому пространству полностью реализовывалось в плане духовном, но не политическом. Важно отдавать себе отчет в том, что принятие христианства, создание Армянской Апостольской Церкви, появление армянского алфавита позволило Армянству решить проблему самоидентификации, так как в те времена разделение между народами происходило именно по данным критериям, иным нежели "кровь", "почва" и прочее. Возможно, это был сознательный выбор, диктуемый пониманием "длины" предстоящей дистанции и характером наступающей эпохи, но не исключен и чисто "эволюционный" ответ. Так или иначе "сворачивание" Армянством во II тысячелетии национально-политических проектов привело к тому, что пассионарная часть народа, склонная именно к государственной, политической службе, была вынуждена встраиваться в чужие политические структуры, в качестве каковых обычно выступали именно империи. Факт воспроизводства Армянством таких личностей указывает, что функции политического строительства в армянском народе не отмерли как атавизм, но продолжали функционировать. Непросто дать однозначную характеристику такого рода служению. С высоты имеющегося у нас опыта отказ от национального политического проекта, беззаветное служение чужим империям выглядят как очевидный проигрыш, но не надо забывать, что мы живем в совершенно другом мире, который строится на основе других ценностей. Нам даже теоретически не дано полностью погрузиться в историю, до конца понять все мотивы, движущие силы прошлого. А. Григорян: Какие специфические черты армянского общества, социальной психологии армян, способствуют тому, что часть пассионарных личностей встраивается в имперские структуры, часто выполняя функции, противоречащие интересам Армянства, оправдывая все это ссылками на "тягу к большим масштабам"? Подчеркну, что речь должна идти не только о специфических чертах армянского мира в целом, но и о характерных чертах тех, кто уходит из него в поисках лучшей доли. Это очень тяжелая проблема, но рано или поздно надо ее обсуждать. Р. Арзуманян: Не стоит забывать, что в силу отсутствия государственности на протяжении последних столетий мы не имели возможность готовить в рамках армянского общества госслужащих, военных, администраторов, умеющих мыслить и оперировать необходимыми масштабами и критериями. Если человек шел в чужие структуры за знаниями и опытом, которого просто не было в армянском обществе, он рисковал растратиться. Но очень часто другого выхода не оставалось. К. Агекян: Если бы хоть в трети случаев эти знания и опыт потом служили бы Армянству… Невозможно годами служить Империи, не поддаваясь ее чарам. Вообще-то проблема не в людях, проблема с Армянской Идеей, с ее относительной непроясненностью. У Империи все наоборот, она всегда стоит на ясной и красивой Большой Лжи. Сознательного обмана здесь, как правило, нет, это просто-напросто неизбежный путь развития. Империя берет высокую идею и начинает осуществлять ее средствами принуждения и насилия. Идея быстро выхолащивается, зато насилия, обслуживающего имперские притязания, становится все больше. Подчиняя Восточную Европу, направляя военных советников в Египет или Анголу, СССР вовсе не заботился о "соединении пролетариев всех стран" и "власти трудящихся". Политика диктовалась собственной логикой Империи. Она надолго, если не навсегда, дискредитировала идеи коммунизма. Точно так же собственная логика Империи диктует политику США, а вовсе не программа утверждения демократии во всем мире. Наоборот, именно политика США наносит страшный ущерб замечательной идее демократии, которая постепенно начинает во всем мире ассоциироваться с бомбардировками. Разрушение церквей и массовый атеизм в России после семнадцатого года тоже были связаны с предшествующими методами реализации идеи "Православного Царства от мира сего". Тогда православие настолько срослось с властью, что слишком многие внутри страны стали ассоциировать его с полицией и казачьими нагайками. Когда "пассионарная часть" армянского народа "встраивалась" в политические структуры империй, она неизбежно становилась проводником и соучастником Большой Лжи. Для Армении все это заканчивалось далеко не безобидно. Армянские большевики во имя "победы пролетариата" разлагали перед лицом вражеской угрозы Первую Армянскую Республику и ее армию. Это только один из множества примеров. Неимперские народы редко оперируют Большими Идеями, им "быть бы живу". "Национальную Идею"— жить на своей земле по своим законам — я не беру здесь в расчет, без нее просто нет народа, а есть народность. Отсутствие Большой Идеи и спешащей обычно следом Большой Лжи — одновременно сила и слабость. Плюс очевиден — любая ложь несет в себе семена саморазрушения. Минус в том, что без больших идей трудно организовать масштабное действие, направленное на экспансию. История мало кому оставляет шанс спокойно жить в своей нише. Если народ не субъект экспансии, он очень скоро становится ее объектом. Р. Арзуманян: Более удачным было бы выражение "Большое Заблуждение", когда у народа, обладающего потенцией, мощью происходит некий сбой, в результате которого появляется желание достичь вечности и бессмертия не через духовное и культурное развитие, но разворачивание Империи. При этом одними из основных принципов строительства становятся насилие и экспансия, когда в состав Империи включаются все новые и новые народы и племена. К. Агекян: Возможно, самый подходящий термин — "сбой", поскольку он в меньшей степени обременен шлейфом смыслов. Для переболевшего Империей народа-субьекта Имперская Идея postfactum осознается, как заблуждение, самообман. Для остальных народов Империи все это выглядит как ложь, которую им пытались навязать извне. Р. Арзуманян: И еще одно возражение. Говорить о том, что каждый народ "обречен" на экспансию не совсем корректно. Каждый народ имеет свою тайну, свою судьбу и жестко привязан к географии, ландшафту (если по Шпенглеру), в рамках которого он разворачивается в истории. Оторвите народ от его территории, и он погибнет. Для армян это Армянское Нагорье, которое сформировало армянский народ и наполняет смыслом армянскую историю. Это и есть армянский мир, а все, что вне его пределов — уже от лукавого. К. Агекян: Экспансия бывает разной. И это не обязательно захват чужого, но и возвращение своего. Армянство много веков назад утратило политическую власть на Армянском Нагорье, девяносто лет назад было выбито оттуда физически. Наше возвращение на Армянское Нагорье, если оно когда-нибудь произойдет, тоже может быть названо экспансией. Но с какой идеей, под каким знаменем? К примеру, евреи вернулись в Палестину, как на "землю обетованную", где Авраам заключил с Яхве завет об избранности еврейского народа. Не будь этой идеологии избранности, возвращение вряд ли стало бы успешным. Вот пример, крайне редкий, неимперского народа, ведомого Идеей. У Армянства Идея скрылась в скалу вместе с Мгером-младшим, мы не можем различить ее в камне и снова ею овладеть. Р.Арзуманян: Империя неизбежно вынуждена предпринимать и предпринимает попытки стандартизировать и уменьшить разнообразие завоеванных социумов. Ради эффективного управления ей нужно добиться однородности. Но рано или поздно Империя сталкивается с народами, чей уровень культурного развития соизмерим с имперским или даже превосходит его. Своего рода инерция и принцип неограниченного расширения не позволяет Империи увидеть данный факт. Тем самым в ее состав оказываются включенными элементы, которые в лучшем случае никогда не будут полностью ассимилированы. В худшем (для Империи) случае жесткость, мощь, ресурсы Империи, имперских структур будет использоваться против самой Империи, у которой, в силу ограниченности базиса, нет никакой возможности этому противостоять. Раз за разом Империи оказываются неспособными отказаться от принципа расширения и применения силы на ряде направлений с переходом к диалогу. Соблазн военной экспансии оказывается непреодолимым. Таким образом, уменьшение разнообразия внутри Империи и разворачивание жестких социальных конструкций заводят Империю в ловушку, из которой нет выхода. В социальном организме Империи оказываются заблокированными механизмы регенерации и обновления. Жесткость и иерархичность, принцип насилия позволяют достичь быстрого расширения жизненного пространства и материальной мощи, но при этом Империя вступает в противоречие с многообразием жизни и в принципе не в состоянии справиться с ним. Рано или поздно она сталкивается с новой соразмерной себе реальностью. С народами, обладающими "Тайной", "Душой", "Миссией", против которых Империя и имперская мощь оказываются бессильными — картина, которую мы уже несколько веков видим на Кавказе, в Афганистане, Ираке и пр.

Г. Арутюнян: Империя — это концентрированная, материализованная геоидеология. Она должна выполнять некую миссию, возможно, не всегда приемлемую для других. Империя реализуется до тех пор, пока реализуется экспорт идейных, духовно-культурных ценностей. Империя может успешно функционировать до тех пор, пока функционирует в нелинейном режиме. Не стоит путать тривиальное завоевание народов и стран с понятием Империя. По крайней мере мы не должны этого делать. Р. Арзуманян: Да, действительно можно говорить об Империи, как о геоиделогии. Вопрос в другом: обладает ли Империя монополией на нее, позиционируя себя в качестве единственного и уникального средства "привязки" социума к географическому пространству? Или же существует множество идеологий, решающих ту же задачу? Я склоняюсь ко второму. Г-н Арутюнян достаточно уместно ввел тезис о развитии Империи, которая не есть нечто статичное. На первых этапах своего становления она действительно является генератором в том числе и духовных и идейных ценностей. Она излучает свет, который притягивает окружающие народы и делает Империю привлекательной и желанной. Это позволяет говорить об Империи как о живом организме, и именно здесь начинаются проблемы. Как и любой живой организм, Империя уже в "зиготе", на уровне "ДНК", несет в себе идею конечности, смерти, которая в последующем начинает отрицаться. Появляются претензии на бессмертие и вечность, которые противоречат природе имперского организма. Причем, чем дряхлее Империя, тем чаще и охотнее говорится о ее бессмертии. Именно на вершине могущества и начинающегося заката имеет место неконтролируемое и убийственное расширение имперского организма в пространстве. Да, можно говорить о том, что уходит одна Империя и приходит другая, обеспечивая тем самым бессмертие самой идее Империи как таковой, а не конкретной исторической ее реализации. Ушла Византийская Империя, пришла Османская. Сейчас налицо все симптомы ухода Российской Империи, которую, возможно, сменит другая, но имперская реальность. Однако всегда есть соблазн вопроса, — а есть ли другой способ организации и "привязки", взаимодействия географической реальности с социальной? Если нет, то каким образом "классифицировать" армянскую реальность — ведь ей на протяжении тысячелетий удается сохранить базисные характеристики, позволяющие говорить об "армянском мире", "армянском видении мира". Каким образом Армянству удается оставаться Армянством, когда вокруг рождаются и умирают великие империи?

Рано или поздно Империя сталкивается с новой соразмерной себе реальностью. С народами, обладающими "Тайной", "Душой", "Миссией", против которых Империя и имперская мощь оказываются бессильными.

К. Агекян: Идет не просто захват Империей ресурсов, жизненного пространства, выгодных форпостов или рубежей, но параллельное воплощение в другом, символическом измерении некоего идеала. Империи важно представить это измерение, эту идеологическую "картину мира", как истину. Но ч